8 (495) 514 – 74 – 43

Судьба дуэлянта

Однополчанин графа Федора Толстого Фаддей Булгарин характеризовал его как опасного соперника для любого дуэлянта. Толстой «стрелял превосходно из пи­столета, великолепно фех­товал и рубился мастерски на саблях». При этом, как писал Булгарин «он был пре­красно образован, говорил на нескольких языках, любил музыку и литературу, много читал и охотно сближался с артистами, литераторами и любителями словесности и искусства».

Добавьте к этому брутальную внешность лю­бимца женщин, и вот вам портрет типичного светского льва. Типичного, да не совсем: из-под рукавов его фрака то и дело выглядывали экзоти­ческие татуировки — то змея, а то и птица дивная. По просьбе дам он охотно обнажался до пояса, давая разглядеть свои тэту. Эти птички-змейки по­явились на его теле после пу­тешествия в Русскую Америку. Именно после него граф получил прозвище Амери­канец, прилипшее к нему на­мертво…

 

Первая русская кругосветка

В 1797 году Толстой был зачислен в элитный Преображенский полк. Там, спустя два года, 17-летний граф впервые дрался на дуэли: полковник Дризен отчитал юнца за нарушение дисциплины, а тот в бук­вальном смысле наплевал на офицерский мундир! Подробности поединка неизвестны, но Фёдору в любом случае

грозил за него трибунал. Но он каким-то образом его из­бежал. А в 1803 году удрал от очередных неприятностей на шлюпе «Надежда» в первую русскую кругосветку Ивана Крузенштерна.

Там он зажигал и отрывался по полной! Перессорил всю команду. Во время стоянки на Маркизских островах покрыл тело татуировками. Напоил корабельного свя­щенника Гедеона до поло­жения риз и припечатал его бороду к палубе сургучом с госпечатью! И, наконец, проник в отсутствие Крузен­штерна в его каюту. Да не один, а со своей ручной обе­зьяной. Полил чернилами лист бумаги на столе: раз, другой, третий… Орангутан последовал примеру. Когда капитан вернулся в каюту, все его записи были испорчены.

В конце концов разгне­ванный Крузенштерн высадил Фёдора Толстого на Камчатке. Но тот все равно каким-то об­разом добрался до Америки и, с его собственных слов, даже «возглавил племя индейцев». Правда, эти небылицы вы­глядят очень малореальными. Скорее всего, буйный граф не бывал дальше Алеутских островов.

 

В Россию он вернулся через несколько месяцев. И сразу же был отправлен «куда подальше»: в гарнизон захудалой Нейшлотской крепости. Въезд в столицу скандалисту был запрещён импера­торским указом. Просто жуть для храбреца, мечтающего о военной славе!

 

Герой войны

В 1808 году началась русско-шведская война, и граф, оказавшись на пере­довой, вскоре прослыл героем. В одном случае он, прорвавшись с казаками к мосту, не дал удрать шведским драгунам. В другой раз так провел разведку, что 3 тысячи бойцов без потерь пробрались по льду пролива и ударили в тыл неприятелю. За подвиги Федора Ивановича простили и вернули в Преображенский полк, а позже присвоили чин штабс-капитана! Увы, не прошло и года, как двое сослуживцев были смертельно ранены им на дуэлях. Американца разжа­ловали в рядовые и сослали его калужское имение…

Но стоило Наполеон) ступить на нашу землю, как граф, надев «солдатскук шинель, ходил с рядовыми

на бой с неприятелем, отли­чился и получил Георгиевский крест 4-й степени» (так об этом писал Петр Вяземский). С войны он вернулся уже полковником. Выйдя в от­ставку, предался главным своим страстям: женщины, карты, дуэли. О его поединках ходили легенды. Так, однажды Американец был секундантом князя Гагарина. Князь, заехав за Толстым перед дуэлью, с трудом его разбудил. Ока­залось, что накануне тот спро­воцировал конфликт с гага­ринским обидчиком, в б утра расквитался с ним и теперь почивал «с чистой совестью».

 

Пуля для поэта

Молодой поэт Александр Пушкин познакомился с графом в 1819 году в Москве. Во время игры в карты Толстой передернул (что он делал часто, но не слишком умело). Пушкин заметил шу­лерство и возмутился. «Да, я сам это знаю, — отвечал ему Толстой, — но не люблю, чтобы мне это замечали!» 37-летнего Американца претензии юнца возмутили, и он запустил слух в свете, якобы Пушкина вы­секли как-то раз в секретной канцелярии МВД.

С тех пор поэт только и думал о мести за обиды. Мешали ссылки: ни из Ки­шинева, ни из Михайловского он вызвать графа к барьеру не мог. По словам близкого друга Пушкина Алексея Вульфа, поэт готовился к дуэли, фана­тично упражняясь в стрельбе. При этом твердил: «Этот меня не убьет, а убьет белокурый, так колдунья пророчила».

В 1821 году в «Сыне Оте­чества» Пушкин назвал Федора Толстого «картежным вором». Толстой ответил неумелыми, но остроумными виршами: «Примером ты рази, а не стихом пороки, И вспомни, милый друг, что у тебя есть щёки». Но Пушкин не унимался. Через четыре года (!) в черновиках «Евгения Онегина» появляются слова «…клеветы/ Картежной сво­лочью рожденной». Правда, в печати «сволочь» трансформировалась во «вралем рож­дённой».

В 1826 году поэт был прощен новым императором Николаем I. Вернувшись из ссылки в Москву, он тут же отправил своего друга Сергея Соболевского к Американцу с вызовом на поединок!

Но, как писал Петр Бар­тенев, — «дело уладилось: графа Толстого не случилось в Москве, а впоследствии противников помирили». Похоже, Фёдор Иванович и не соби­рался стрелять в друга своих приятелей Петра Вяземского и Василия Жуковского. Да и годы сделали своё дело.

Ведь дерзивший юнец-стихоплёт семь лет спустя вырос в российского поэта №1. Таких врагов граф обычно перекре­щивал в друзей.

Пушкин действовал зер­кально: в «Онегине» «пере­крестил» Толстого из «враля» в «надёжного друга, помещика мирного и даже честного человека» Зарецкого, секун­данта Ленского.

 

Литературный след

Колоритный Американец появляется почти во всех культовых произведениях русской литературы. У Тургенева — в «Бретёре» и «Трёх портретах». В «Горе от ума» о нём говорит Репетилов: «Ночной разбойник, дуэлист, / В Камчатку сослан был, вер­нулся алеутом, / И крепко на руку нечист». Федор Иванович был задет этими словами: «Ты что ж написал, будто я на руку нечист?» Грибоедов объ­яснил, что речь шла о передёргивании карт. «Так бы и написал, а то подумают, что я серебряные ложки со стола ворую», — пошутил граф.

Пионер русской полит­эмиграции Александр Герцен журит Американца: «Он развил одни буйные страсти, одни дурные наклонности». А вот Лев Толстой своим дя­дюшкой гордился: «Помню его прекрасное лицо: бронзовое, бритое, с густыми белыми бакенбардами до углов рта и такие же белые курчавые волосы. Много бы хотелось рассказать про этого необык­новенного, преступного и привлекательного человека». И ведь рассказал. В «Войне и мире» он у него герой Бо­родино Долохов, и «истинно душа!» — граф Турбин в «Двух гусарах».

«Только дураки играют на счастье», — любил говаривать Американец. Но однажды сам угодил в ловушку более ловкого шулера. Платить было нечем. Видя его тоску, цыганская певунья и плясунья Авдотья Тугаева, с которой он жил уже несколько лет, при­нялась за расспросы. «Чем ты мне можешь помочь?» — отма­хивался граф. Авдотья все же дозналась о размере долга и наутро принесла всю сумму. На расспросы Толстого ко¬ротко ответила: «Мало разве ты мне дарил?» Ради Фёдора возлюбленная продала свои бриллианты. Он тут же с ней обвенчался…

Счёт своим дуэлям Американец не вел. Но число убитых от своей руки помнил: 11 человек. Авдотья родила 12 детей, но зрелого возраста достигла только одна дочь Прасковья. Фёдор Иванович считал это возмездием за свои дуэльные убийства. После смерти каждого ребенка он в специальном блокноте вычеркивал имя одной из своих жертв и писал рядом слово «квит». Когда ушел из жизни его одиннадцатый ребенок — прелестная дочь 17 лет, граф сказал: «Ну, слава Богу, хоть мой курчавый цыганёночек будет жив». Так и вышло. Его последняя дочь стала ему утешением в старости.

А граф впредь на дуэлях не дрался до самой своей смерти в 1846 году. Тайный советник, шталмейстер Двора Его Императорского Величества Александр Стахович писал: «Священник, исповедовавший умирающего, говорил, что исповедь продолжалась очень долго, и редко он встречал такое раскаяние и такую веру в милосердие божие».

 

Людмила Макарова

«Загадки истории» №43 / 2016