8 (495) 514 – 74 – 43

В эвакуации

В последний миг

Ночь. Вокзал. Огромная толпа людей штурмует двери и окна вагонов. Стоит страшный крик: кричат взрослые, плачут дети, слышны выстрелы зениток.

На перроне в истерике бьется худенькая небольшого росточка женщина, а пятеро её деток припали к вагонному стеклу, обливаясь горючими слезами: мамочку не пускают к ним, а поезд вот-вот тронется. На их счастье, откуда ни возьмись, появляется военный патруль. Может, Бог послал. Молоденький лейтенант, увидев, что проводник пропускает лишь тех, кто что-то сует ему в руки, выхватил пистолет:

— Если ты, шкура, сейчас же не пропустишь мать к детям, я тебя, гадюка, убью!

Но к дверям женщине не пробиться, и её в последний миг все же вбрасывают в вагон через окно. Долго еще всхлипывают перепуганные дети, а мать сидит бледная, измотанная. Руки её дрожат, а из глаз тихо ручейком катятся слезы.

Под бомбами

Голубое-голубое небо. Светит яркое солнышко. Детские лобики прильнули к окошку — перед глазами пробегают леса, поля спелой пшеницы, жёлтых подсолнухов. А вот поле ещё зелёной кукурузы. Но вдруг холодный ужас объял сердца пассажиров: небо стало чёрным от немецких самолётов.

С рёвом они проносятся над составом. Паровоз отчаянно загудел. Заскрипев колёсами, остановился состав. Из вагонов горохом        посыпались люди и с криком бросились в кукурузу. А с неба со страшным воем посыпались бомбы. Запылали вагоны. Столбы земли и огня поднялись к небу. Настоящий ад.

Но вот, отбомбившись, страшные «птицы» улетели. Потянулись к уцелевшим вагонам люди. Снова крик, плач. Похоронили убитых, положив в братские могилы своих родных и близких, и в слезах поехали дальше.

Любимая уточка

…Пароход плыл по Волге. На палубе в уголке на вещах сидели пятеро деток. Они с завистью смотрели на блондиночку, что прыгала на одной ножке, а в руках у нее был хлеб с маслом. Отворачиваясь, дети глотали слезы и слюнки — последний кусочек хлеба мама разделила между ними ещё вчера.

Но вот девочка остановилась рядом с ними. С удивлением смотрела она на игрушечную уточку, которую прижимала к груди одна из сестричек. Девчушка помчалась прочь и сейчас же из каюты послышалось капризное:

—   Я хочу! Хочу эту уточку! – затопала ножками.

—   Тихо! Тихо, моя хорошая. Я сейчас, — услышали дети женский голос.

Через минуту к их маме подошла нарядно одетая женщина, в руках она держала буханку хлеба и сало. Протягивая это добро, женщина попросила:

—   Отдайте моей Аллочке вашу уточку.

С болью посмотрела мать на свою дочурку, которая ещё крепче прижала к себе любимую игрушку. А братик на ушко сестричке шептал:

—    Прошу тебя, отдай свою уточку, а тётя за это даст нам хлебушек с салом.

Побежали по бледным щёчкам слёзы, но девчушка молча протянула игрушку женщине.

От пули не спрячешься

Слышны гудки парохода. Это прощается с белым светом судно, которое на Волге атакуют немецкие «Юнкерсы». Они, как коршуны, кружат над пароходом, расстреливая всех, кто появляется из воды. Услышав прощальные гудки парохода, местные жители бегут на берег реки — может, удастся хоть кого-нибудь спасти. Но по Волге плывут лишь обломки, вещи и трупы, трупы, трупы. Молча, со слезами на глазах стоят
люди — ещё один пароход с беженцами разбомбили фашисты.

…Днём возле дома жильцы вырыли так называемые щели, и тут же налетели фашистские бомбардировщики. Они летели так низко, что видно было лётчиков в очках. Немцы из пулемётов стреляли в тех, кто прятался в щели и, задрав голову, со страхом смотрел в небо.

Малое дитя стояло там же, в щели, и вдруг ощутило, как что-то тёплое и густое полилось на голову и стало капать на землю. С ужасом ребёнок увидел падающее на него тело соседки тёти Вали. Ребёнок закричал. Он кричал, кричал, кричал, пока от страха не потерял сознание.

Две кровиночки

Уже смеркалось. Подмораживало. Скоро на землю спустится ночь. Женщина торопилась. Она металась по полю, собирая мерзлые, уже подгнившие листья капусты, бросала их в торбу.

Вдруг издали послышался вой. Волки! Женщина, не помня себя, кинулась к лошади, которую, пожалев многодетную мать, дали ей в сельсовете, и помчалась в деревню.

— Хоть бы не догнали! Хоть бы не догнали! Боже, помоги, — твердила она, подгоняя конягу, а перед глазами стояли голодные и больные детки, что ждали её дома. А вой всё ближе…

Вот и деревня. Влетела на околицу. Слава Богу, волки дальше не пойдут — детки спасены, ведь в торбе есть несколько колосков да листья капусты, хоть и гнилые, но все же она сможет что-то сварить поесть.

Вот и хата, но почему не горит коптилка? Открыла дверь. Бросила в угол торбу. Тихо. Где же дети? Кинулась к печи, трогает малышей, а они аж горят.

За десять дней похоронила бедная мать две своих кровиночки — младшеньких. Сама сколотила гробики, сама ломом в мёрзлой земле вырыла могилки. Как не сошла с ума, не знает.

Простите, что оставляю!

Была осень. Шла страшная битва за Сталинград. Всем жителям расположенного неподалёку небольшого городка было велено, забрав скот, уходить в леса за Волгу. Пока было тепло, дети пасли скот, разыскивая в земле сладкие корешки, которые почему-то называли чушки (видно, их любили свиньи). Чушки мыли, чистили, подсушивали на костре и ели. Какая это была вкуснятина! Казалась слаще конфет, о которых давно забыли — даже вкус не помнили!

Вот уже скоро декабрь, а люди ещё за Волгой. Спят в шалашах из веток, покрытых брезентом, вместо постелей тоже ветки, накрытые соломой. Утром на одеялах иней. Болит материнское сердце — хоть бы уберечь дочь с сыном. Но вот и хорошие вести — немцы в «котле» под Сталинградом. Возвращаются люди домой. А для матери-то дом — далёкая Украина. Но и для неё наступил радостный день: пришёл вызов от мужа. Его отозвали с фронта, он окончил Высшую дипломатическую школу в Москве, став одним из первых дипломатов Министерства иностранных дел УРСР.

Посадила мать деток в кузов полуторки:

—        Едем, дети, домой!

И вдруг упала, обливаясь слезами, вспомнив о тех, которым не суждено было пережить войну:

—        Простите, мои родненькие! Простите, мои маленькие, что оставляю вас лежать в холодной чужой земле. Кто вас проведает? Кто уберёт вашу могилку?

Плачет бедная мать, убивается, рвется на части её сердечко, а машина уезжает все дальше и дальше. Возвращаются беженцы на родную землю.

…Моя мама прожила долгую жизнь, больше ста лет. Она всегда с ужасом вспоминала годы эвакуации и своих умерших деток. Но, видимо, психика старалась смягчить боль. И когда мама рассказывала о военном лихолетье, то никогда не упоминала о нас в первом лице. Всегда говорила — «они», «эти люди», «дети». Наверно, так она меньше страдала.

Диана Григорьевна Щербак, г. Киев
«Невыдуманные истории», №10 2015